Олег Приходько

Концы нитей

(Владимир Батшев. 1948. Роман. «Литературный европеец», 2020)

 

Сегодня ночью дочитал роман "1948" т. 1. Долго читал - почти месяц. И кто скажет мне "прочитал на одном дыхании", я тому не поверю.

Роман сложный, густо населенный персонажами - с разными биографиями и географией, судьбами и целями.

 Роман во времени (сумасшедшем, скачкообразном, не поддающемся характеристике) и в безвременье: 1945, 1943, 1941, 1939, 1919, 1983... не говоря о многоликом, сумбурном 1948.

Роман разножанровый – докуметальный, публицистический, лирический.

Такие "с кондачка" не читаются, и уж тем более - не пишутся.  Вымышленная история то вплетается в исторический документ (очень органично, нужно сказать, вплетается), то перемежается с фальшивыми (и в этой своей фальши такими естественными и правдивыми) сообщениями советских информагентств, и все это сопровождается абсолютно узнаваемыми, точными деталями, пейзажами, описаниями костюмов и аксессуаров.

Въезд в Америку (Америка здесь - синоним Свободы) - апофеоз романа! Переплывший океан корабль с мучениками из темноты, как бы из затененной половины земного шара, вплывает в рассвет над Гудзоном, в мир новый, неведомый, сулящий счастье всем и на весь остаток  истерзанных жизней. После хао-са послевоенной Европы, где взрыва-ми авиабомб смешаны в кучи мусора города и страны, и среди этих куч бродят потерянные персонажи в поисках друг друга и ответов на вопросы "как жить?" "во имя чего жить?" и "стоит ли жить?" - невысокие по сравнению с манхэттэнскими дома, кажущиеся  небоскребами, прилавки с диковинными ананасами и бананами (простые, казалось бы, вещи) превращаются в символы.

Очень хорошо придумано - отдать эпизод ребенку - пятилетней девочке, ибо только ей суждено увидеть эту Страну Чудес взглядом свежим, не замутненным созерцанием Герники и Аушвица.

Этот эпизод перекликается с другим, финальным, когда русский эмигрант, сержант американской армии (неисповедимы пути Господни!) Юрий Олонецкий и узница Берген-Бельзена, сотрудница DST Рашель прибывают на корабле в Землю обетованную. Вот уже до нее рукой подать!.. осталось только шагнуть с борта корабля на пристань!..

Но благословенный Израиль, начавший свое существование с раздора, встречает их пулеметными очередями и снарядами. Пуля ставит точку в судьбе Рашели,  рвет любовную нить. Не газовая камера, не осколок английской бомбы, не печь в крематории, оставшиеся там, позади - пуля, выпущенная с вожделенного берега, "почти своими", словно прилетевшая с далекой войны...

Зачем? За что?

Сквозное действие едва наметано, обозначено пунктиром, на ощупь - фрагменты, эпизоды, главы с беспорядочностью разбросаны по всему роману. Но в этой мнимой фрагментарности и есть секрет фокуса, который постигается не сразу и лишь при внимательном чтении от начала до конца: эта функция – придание действию единства, собирание пазлов -  возложена на читателя. И именно в этой работе (соработничестве с Автором, синергии) заключается прелесть чтения. Сделать читателя соучастником процесса, сотворцем - это ли не высший пилотаж. "А я знаю, откуда это взялось! Я сам до этого дошел!" - возрадуется иной читатель. Да не сам ты дошел, ты просто увидел два предусмотрительно оставленных конца нити, показавшихся тебе "свободно болтающимися", и ты инстинктивно связал их. 

Куда проще было бы читать (и, я так полагаю, писать), идентифицируя себя с главным героем, прошедшим сквозь огонь и воду и целенаправленно поспешающим в благословенные палестины - к самым истокам государства Израиль. Но ясность изложения не решает проблем: вспомним усеянный терниями соро-калетний путь народа Моисеева, предшествовавший вхождению в Землю обетованную, до которой рукой было подать.

Нет, нужно было пройти (и провести читателя!) через Францию, Германию (Франкфурт, Кёльн, Дюссельдорф и др.), Италию, пересыльный лагерь под Смоленском и дачу Сталина под Москвой, фронт под Вязьмой и Тель-Авив...

Скорбный путь по руинам послевоенного мира никому не осилить в одиночку, поэтому и появляется многоликий и многоокий "коллективный герой" -  Человек-Середины-Прошлого Века, смотрящий на обломки Европы глазами старого русского эмигранта, ныне портье гостиницы Мишеля, и немец-кого эмигранта, ныне лейтенанта американской армии Фрэнка; и режиссера еврейского театра в Москве Ефрема; и сподвижника Тито Джиласа, и устроителя миропорядка (точнее, миробеспорядка) Сталина, охарактеризованного коротким и емким понятием: людоед.. и - вдруг! - "камео": Александра Галича... Только так, наверно, и можно было препод-нести 1948 современнику: предоставив ему возможность  посмотреть на Время и Мир глазами многих персонажей, сиречь, прожить с каждым из них кусочек их жизни.

Может мои дальнейшие размышления покажутся притянутыми за уши, и такое восприятие присуще только мне в силу интуиции и индивидуальных особенностей обоняния. Но, должен признаться, "свободно свисающие" концы нити замысла я обнаружил далеко не сразу. Кто-то внутри меня неустанно вопрошал: "Тебе-то какое дело до всего этого? Нет, ну хорошо написано, много фактов, очень правдивых деталей. И что дальше?  Ты родился спустя шесть лет после 1948! Ты не еврей и не француз, не немец и даже не русский, прототипы реальных персонажей, упомянутых здесь, давно умерли, а вымышленные и вовсе к тебе не имеют отношения. И книга эта, как и события, описанные в ней, не оставит в тебе ничего, кроме сожаления о напрасно потраченном времени!.."

И я с этим alter ego соглашался до поры, откладывал книгу, но потом возвращался и начинал читать с начала. Почему - понял, дочитав: потому что "все в мире повторяется", как сказал Фрэнсис Бэкон (хотя, если бы он этого не сказал, в мире все равно бы все повторялось с определенной, ни от кого на свете не зависящей периодичностью).

Батшев уловил и воспроизвел какой-то знакомый запах, узнаваемую атмосферу -  хаоса, жизни на руинах, необратимого тотального Вавилона и неизбывного фатализма.

Семь лет назад никто в мире не мог подумать о том, что Большой Брат ударит ножом в спину Младшего Брата, а всего полгода тому никто не думал, что смерть человечества прилетит на крыльях безобидных летучих мышей. Корея и Ближний Восток, Вьетнам и Афганистан, Ливан, Сирия, Украина, Грузия, Приднестровье - и далее по списку - все это после 1948!

Мир в романе - как передышка перед новой войной, увы, по-иному не было никогда: 80% истории человечества - история войн.

 Что же общего между 1948 и 2020?

Экзистенциальный кризис.

Если смерть неизбежна, а жизнь бессмысленна, то зачем все это - ты, я, наши планы?  Различие только в том, что действие в романе происходит через три года после прошедшей войны, а мы живем в канун новой, и этот канун, это бесконечное и беспрерывное "ожидание Годо", изматывает похлеще болезни. Мы всё хотим выздороветь, все ищем способ обмануть Судьбу, с усердием алхимиков смешивая в разных пропорциях немножко Веры, немножко Надежды, немножко Любви.

Ловлю себя на том, что мне жаль расставаться со всем народонаселением романа, хочется еще пожить в атмосфере условно 1948, при всем при том менее удушливой, чем нынешняя. Но уж дождусь, пожалуй, вто-рого тома, успехов в написании которого я желаю автору. И хотя трудно даже представить, сколько понадобится пороху на это, я верю, что в пороховницах его еще хватит, ибо выхода теперь нет: Вертер еще не дописан.