Виктор Голков
Болезнь
«Итак, хвала тебе, чума!»
А. Пушкин. «Пир во время чумы».
1
Я оборвал на середине фразу,
ошибки быть, конечно, не могло.
Она, она – великая Проказа
впечатала клеймо в моё чело.
А был июль, и трепетали ветки,
нёс соловей какой-то сладкий вздор.
Из комнаты, моей старинной клетки,
я вышел в ночь, в её глухой простор.
И было так тепло и одиноко,
так нежно ветер мне лицо ласкал,
что круглый след таинственного рока
на лбу моём никто б не отыскал.
2
Две простыни соединил я нитью
и вырезал две полосы для глаз.
И, словно по волшебному наитью,
мой колокольчик дрогнул в первый раз.
И зазвенел, когда спалил дотла я
свой скарб убогий – дряхлое жильё.
И как солома, в темноте пылая,
всю ночь не гасло прошлое моё.
Кричал и пел, когда я нёс по свету
мою надежду и мою судьбу,
и круглая таинственная мета
светилась влажно у меня на лбу.
3
Прозрачный воздух, блики золотые,
укол железный вековой тоски.
Как грудь земли, лежат холмы литые,
деревьев чёрных выпростав соски.
И завитки моей любви сожжённой
стремятся кверху, в голубой зенит,
когда тяну я глухо: «Прокажённый»,
и колокольчик нехотя звенит.
И уползти стремится тварь живая
с той стороны, где я торю свой путь.
И метка зла, какую я скрываю,
по коже растекается, как ртуть.
4
Но верю я в своё предназначенье,
когда округу заливает тьма,
и в желтовато-белое свеченье
награды смертной, моего клейма.
Когда ж по сердцу пробегают тени,
одна другую пробуя догнать,
мне давит на виски моё смятенье,
и я хочу по-волчьи застонать.
Тоски и боли океан солёный,
как щепку, хочет утащить на дно.
И я цежу сквозь зубы: «Прокажённый!»,
и рву ногтями круглое пятно.
5
Восстание. Мучительно и тесно,
Вот всё,что смутно я осознаю.
Но вряд ли мне доподлинно известно,
против кого сейчас я восстаю.
Несусь , как смерч, по выжженой пустыне,
и никакой преграды больше нет.
Лежит в пыли разбитая святыня,
ничтожный сколок лучшей из планет.
Но я – никто, но я – марионетка,
убил в себе продажного раба.
Блестит в ладони мелкая монетка
нетленным светом, как моя судьба.
6
Так что ж теперь – свобода без предела,
полёт души, лишившейся всего?
Моё освобождение от тела
и от опеки горестной его.
Когда лечу, стремглав, над косогором,
над озерцом с колючим тростником,
я говорю на языке, с которым
вовеки прежде был я незнаком.
И мне понятно по чьему приказу
зажжён костёр, в котором я сгорал.
Но боль и жизнь, искусство и Проказа –-
теперь один торжественный хорал.
Где восходя светло и полновесно
растут созвучья, как в саду цветы,
переполняя мировую бездну
животворящей мощью красоты.
Еретик
1
Дрожал при каждом шаге мерзкий балахон,
и дьявол на груди как будто усмехался.
Он слышал хриплый рёв и свист со всех сторон,
и ядовитый чад вдыхал, и задыхался.
А пот слепил глаза, стекающий со лба.
Он тело нёс с трудом, уставшее от пыток.
Поодаль от него теснилась голытьба,
и человек читал какой-то длинный свиток.
Ещё в его ушах звенело «Отрекись!»,
когда исчез монах, на смерть его крестивший.
Он в этот час почти не вспоминал про жизнь
и не жалел о ней, всегда её любивший.
Хотя и не был мёртв, но жить уж не желал,
лишь боль со дна души, как жёлтый смерч, вздымалась.
И виден за сто вёрст его костёр пылал,
и чёрной пеной гарь в пространство поднималась.
И туча тяжело висела над землёй,
над пышной нищетой и нищенской юдолью.
И шёл всю ночь подряд дождь пополам с золой,
сухой комок земли кропя водой и солью.
И в неком далеке, где мрак и пустота,
и где молчание печально и сурово,
однажды родилась гигантская звезда,
как отблеск пламени, горящая багрово
2
Я наверху: смотрю, полоской тонкой
чернеет море где – то вдалеке.
А солнце, словно, облепили плёнкой,
и тень гвоздя скользнула по руке.
Здесь, вне земли, я помню привкус боли,
и на язык, что чёрен стал и сух,
как хлопья снега, как крупицы соли,
летит пушистый тополиный пух.
Я помню звук шипящий – это ветер
свистел в ушах, и капало со лба.
И та любовь, которой нет на свете,
пришла к подножью моего столба