Семен Резник
КАК БЫЛ ЗАДУМАН И
ПОЧЕМУ НЕ БЫЛ НАПИСАН РОМАН «ВЫЗОВ»
Волна эмиграции евреев из СССР стала подниматься в ответ на «закручивание гаек» властями после подавления «Пражской весны» в августе 1968 года. В январе того года Антонин Новотный был снят с поста Первого секретаря компартии Чехословакии, в марте – и с поста президента. Новое руководство, во главе с Александром Дубчеком, стало проводить реформы для построения «социализма с человеческим лицом». Это так напугало кремлевских заправил, что они не нашли ничего лучшего, как подавить Пражскую весну войсками «стран Варшавского договора».
Военная операция была проведена блестяще, но – почему и зачем понадобилось вторжение в «братскую страну социализма»?
Это требовалось как-то объяснить, и тогда было пущено вход «разоблачение международного сионизма».
Стартовым выстрелом стала книга сотрудника аппарата ЦК КПСС Ю.С. Иванова «Осторожно, сионизм!» После нее, как из рога изобилия, посыпались многочисленные публикации в газетах и журналах, передачи по радио и телевидению, «лекции по распространению…» и книги, книги, книги… За годы «застоя» было издано 230 книг на эту благоуханную тему. Их общий тираж достиг почти десяти миллионов экземпляров, и они раскупались, как горячие пирожки, втридорога перепродавались на черном рынке.
В них объяснялось, что главная цель «международного сионизма» -– господство над миром, а поскольку в странах капитализма давно уже заправляют «сионисты», то теперь их главная цель: подчинить себе Страну Советов и остальные страны «народной демократии». Так как у нас «броня крепка и танки наши быстры», то покорить нас военной силой они не могут и потому используют более хитрую тактику. Тайные сионисты и подсобляющие им масоны продвигают своих людей на руководящие посты в партии и государстве, в промышленности, науке, литературе, искусстве, в учреждениях культуры, в средствах массовой информации, чтобы в подходящий момент совершить «верхушечный переворот». Как они это сделали в Чехословакии. Советские танки (пардон, войска стран Варшавского договора) туда ворвались для того, чтобы не дать сионистам укрепиться во власти. Если бы промедлили, то «братская страна социализма» переметнулась бы в лагерь наших врагов.
Тайные сионисты и масоны так же действуют и в других странах социализма, особенно в СССР.
Параллельно, под тем же флагом «разоблачения международного сионизма» переписывалась русская и мировая история. «Сионисты и масоны» становились виновниками всех войн и революций, бунтов и переворотов, малых бед и больших бедствий, случавшихся в России и других странах в течение тысячелетий.
Аналогичное понимание истории было не чуждо и в некоторых кругах диссидентов. Достаточно вспомнить «Русофобию» и «Трехтысячелетнюю загадку» православного академика И.Р. Шафаревича, двухтомник А.И. Солженицына «Двести лет вместе», многие публикации других, не столь знаменитых авторов.
Третирование евреев в Стране Советов практиковалось всегда, но по-тихому, ибо основной основ «самого передового» советского строя следовало считать пролетарский интернационализм. Но после подавления Пражской весны об интернационализме предпочитали не вспоминать; основой основ стала все более откровенная травля «сионистов», тогда как русский народ становился все более и более первым среди всех «равных» народов.
В ответ на травлю евреи стали «голосовать ногами», то есть запрашивать «Вызовы» из Израиля и подавать заявления на выезд из Страны Советов «с целью воссоединения семей».
Решиться на такое было непросто, ибо подача такого заявления автоматически переводила еврея из подозреваемого «сиониста» в действительного «предателя родины». В учреждении, где он работал, срочно собирали общее собрание всего коллектива, на котором его подвергали остракизму, исключали из партии или комсомола, если он в них состоял, затем увольняли. Найти другую работу в соответствии со своей специальностью и профессиональной квалификацией ему уже было невозможно, но оставаться без работы было нельзя, ибо в стране победившего социализма безработицы не было, в ней не работали только «тунеядцы», жившие на «нетрудовые доходы», за что грозил немалый тюремный срок. Служащие разных рангов, доктора и кандидаты наук, через каких-то знакомых, устраивались (часто фиктивно) сторожами, дворниками, истопниками, чернорабочими…
Эти и другие гнусности можно было бы перетерпеть, если бы решения в ОВИРе принимались сравнительно быстро и конструктивно. Однако, практика была иной: решения приходилось ждать много месяцев, иногда и лет, а каким оно будет, предугадать было невозможно. Кто-то получал разрешение на выезд сравнительно быстро, другие получали отказ, после чего подать новое заявление можно было не раньше, чем через полгода, с обязательным предоставлением нового «Вызова» и более чем вероятным получением нового отказа.
Политика властей по отношению к выдаче или не выдаче разрешений на выезд колебалась. При смягчении меняющегося международного положения процент разрешений увеличивался, при обострении – уменьшался. Неизменным оставалось лишь нарастание «разобла-чений международного сионизма» и, как ответная реакция, все больше евреев запрашивало «Вызовы» из Израиля и подавало заявления на выезд.
Что побуждало Кремль проводить такую линию?
Причина мне представлялась понятной.
С момента захвата власти большевиками в октябре 1917 года идеологическим фундаментом тоталитарной однопартийной системы служила классовая борьба рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции против капитализма, что требовало единения всех трудящихся независимо от национальных, этнических и прочих различий. К концу 1960-х годов эта идеология себя исчерпала. Трудящиеся в своей массе перестали верить в светлое коммунистическое будущие; в то, что при социализме простым людям живется лучше, чем при капитализме; в то, что всякое несогласие с генеральной линией партии вызвано не вполне еще изжитыми «буржуазными предрассудками». Кредит доверия к такой идеологии с годами мельчал, а подавление Пражской весны свело его к нулю.
Для того, чтобы тоталитарная тирания оставалась несокрушимой, под нее требовалось подвести иной идеологический фундамент. Таким фундаментом и должен был стать «русский национал-патриотизм», что звучало более благозвучно, чем «нацизм», но, по сути, мало чем от него от него отличалось.
Такое понимание происходящего сложилось у меня примерно к середине 1970-х годов, но не преувеличивал ли я? Может быть, все не так однозначно? Не попытаться осадить нацификаторов или хотя бы завести с ними прямую полемику в официальной печати?
Сказано – сделано.
Свои статьи, рецензии, пародии, Открытые письма я направлял в разные издания, поначалу в наиболее либеральные по тем временам, как «Литературная газета», журнал «Новый мир», затем и в журнал «Москва», в газетку «Московский литератор», даже в журнал «Коммунист». И неизменно получал от ворот поворот.
В те же годы я написал два исторических романа о гонениях на евреев в царской России. Роман «Хаим-да-Марья» основан на материалах Велижского дела (1823-1835), по которому более сорока евреев обвинялось в ритуальных убийствах христианских детей. Роман «Кровавая карусель» -– на материалах Кишиневского погрома 1903 года. Но и из романов о «проклятом прошлом» ни одна строчка пробиться в печать не смогла.
Зато проведенные мною «эксперименты» дали вполне однозначный результат. Было установлено, что у меня, профессионального литератора, члена Союза Писателей, автора семи (к тому времени) изданных книг нет возможности реально противодействовать или хотя бы слега притормозить превращение Страны Советов из Красной в Коричневую.
Это значило, что, как тогда говорили, что выхода нет, а есть исход. Осталось лишь сожалеть, что этот вывод не был сделан мною на пять-десять лет раньше.
Из числа моих родственников первым уехал в Израиль двоюродный племянник мамы Семен Барбой. Я ему позвонил, и через несколько дней «Вызов» был выслан.
Так как до меня он не дошел, то Семен организовал повторное, затем третье, четвертое оправление «Вызова». С тем же результатом.
Это была ожидаемая неожиданность.
Наибольшее число разрешений на выезд (более 50 тысяч) евреи получили в 1979 году. Такова была запоздалая реакция Кремля на знаменитую поправку Джексона-Вэника к Закону о наибольшем благоприятствовании во внешней торговле, принятая Конгрессом США в 1974 году. Согласно этой поправке, данный закон не распространялся на страны, где попираются основные права человека, в особенности право на свободный выезд из страны.
Советские власти объявили эту «поправку» недопустимым вмешательством во внутренние дела СССР, но позднее сообразили, что насильственное удержание евреев, желающих эмигрировать, обходится слишком дорого. ОВИРам были даны инструкции, заявления о выезде стали рассматриваться довольно быстро и в основном положительно.
Что вызвало каскад новых заявлений.
А на верхотуре власти правая рука не всегда знала, что делает левая.
25 декабря того же 1979 года «ограниченный контингент» советских войск вторгся в Афганистан, что привело к молниеносному обострению и без того напряженных отношений с Западом. Правительство США ввело жесткие торговые санкции против СССР. О том, что «поправка Джексона-Вэника» может быть отменена или смягчена, уже не могло быть и речи, так что либерализация политики в вопросе об эмиграции евреев стала бессмысленной.
Тем временем поток заявлений в ОВИРы нарастал так стремительно, что это стало новой проблемой для власти. Чтобы его остановить, надо было перекрыть доставку «Вызовов» из Израиля. Такое указание и получила почтовая служба.
Я понятия не имел, как быть в такой ситуации, пока меня не познакомили с Володей Юсиным. Оказалось, что мы живем в почти соседних домах, так что для встреч с ним достаточно было пройти пять минут, а не ехать на другой конец Москвы.
Володя и Галя Юсины уже были многолетними отказниками. Основанием для отказов служило то, что отец Володи когда-то работал в секретной организации. Не сам Володя Юсин, а его отец, умерший лет десять назад. Большего абсурда нельзя было придумать, но так работала система.
…Володя Юсин был человеком выдержанным и спокойным. Получив очередной отказ, он выжидал положенные шесть месяцев, затем снова подавал заявление на выезд, приложив к нему новый «Вызов» из Израиля. К тому времени, когда мы познакомились, им был получен уже добрый десяток отказов.
Когда почта не доставила ему «Вызов», нужный для подачи очередного заявления в ОВИР, он разработал методику действий и добился того, что «Вызов» ему был доставлен.
В первом разговоре со мной Володя предупредил, что действовать надо методично и настойчиво, не у всех это получается. Но если не сходить с дистанции, то, в конечном счете, успех гарантирован.
Должен сказать, что к этой «гарантированности» я отнесся скептично: если меня внесли в черный список тех, кому велено «Вызовы» не доставлять, то любые усилия обречены на провал.
Но – терять было нечего!
На следующий день я сидел в Ленинской библиотеке и изучал Всемирную почтовую конвенцию, чтобы понять, какие пункты этого соглашения, обязательного для подписавших его стран, нарушает советская почтовая слу-жба, изымая отправления, посланные на мой адрес.
По подсказке Володи Юсина я также ознакомился с законами и инструкциями по работе государственных учреждений с жалобами и предложениями трудящихся.
Эти инструкции меня изумили. Раньше я понятия не имел, какими замечательными правами наделены советские граждане. Оказалось, что всякая жалоба, поступившая в госучреждение, должна быть рассмотрена по существу и в самые сжатые сроки; на нее должен быть дан ответ о принятых мерах, либо четко изложены причины, по которым жалоба отклонена. Формальные отписки недопустимы. Если гражданин желает встретиться с госслужащим самого высокого ранга, то тот обязан незамедлительно его принять – в удобное для гражданина время!
Приобретя такие бесценные знания, я снова пришел к Володе Юсину, и он объяснил мне, как ими пользоваться.
Прежде всего нужно было написать жалобу с требованием розыска «затерявшихся» почтовых отправлений и лично отнести ее в Бюро жалоб министерства связи.
Где находилось Бюро?
Оказалось, что оно в самом центре Москвы, в знаменитом здании Центрального Телеграфа на улице Горького, увенчанном гербом СССР с вращающимся глобусом. Если стать лицом к фасаду этого здания, то справа будет широкая парадная лестница, ведущая к входу в телеграф, а слева – будет узкий переулочек. Если пройти по нему шагов десять, то там, в боковой стене здания, окажется небольшая дверь с малозаметной вывеской: «Бюро жалоб и предложений Министерства связи СССР».
Штат Бюро жалоб и предложений состоял из одного человека -– Заведующего. Не помню, как его звали, хотя общаться с ним потом пришлось многократно, по три-четыре раза в неделю.
Приходили мы вместе с Риммой, около часа дня. Я передавал Заведующему Бюро очередные жалобы, задавал вопросы, а Римма сидела рядом с открытой тетрадкой и демонстративно записывала его ответы.
Выйдя из Бюро, мы поднимались по лестнице в здание телеграфа и, пристроившись к свободному столику (зал был уставлен круглыми столиками на высоких ножках), просматривали то, что она успела записать, и по свежей памяти добавляли то, что не успела или записала слишком кратко.
После этого Римма возвращалась на работу, а я ехал домой, перепечатывал все на пишущей машинке и шел к Володе Юсину. Мы придирчиво перечитывали сказанное Заведующим, отыскивали в его словах то, что противоречило каким-то пунктам Почтовой конвенции или инструкциям по работе с «жалобами трудящихся».
Это был материал для новых жалоб. В следующий раз я приносил в Бюро. Жалобы о том, что почтовая служба плохо разыскивает «пропавшие» отправления. О том, что ссылки на отсутствие у нас почтовых квитанций незаконны, так как, согласно пункту такому-то Всемирной почтовой конвенции, розыск пропавших писем обязателен независимо от того, есть ли у адресата квитанция, или нет. О том, что нас все еще не принял министр связи. О том, что обещания, данные нам заместителем министра (с ним у нас было три встречи), до сих пор не выполнены. О том, что сам Заведующий Бюро жалоб не дает надлежащего хода нашим прежним жалобам… (Особенно курьезны были моменты, когда я передавал ему жалобу на него самого).
Приводить дальнейшие подробности не буду, скажу только, что мы с Риммой оказались хорошими учениками Володи Юсина.
Месяца через два, когда я печатал на своей пишущей машинке девятую страницу очередной жалобы, в дверь позвонили. (Не помню, в чем была суть той жалобы, но помню, как ни странно, номер страницы, на которой, должен был прерваться). Когда я открыл дверь, мне протянули письмо «с окошечком». Его принес не почтальон, опускавший конверты в почтовый ящик, а сам начальник почтового отделения, чтобы передать из рук в руки.
Пока я, не веря своим глазам, вертел в руках вынутый из конверта «Вызов», раздался телефонный звонок. Звонили из министерства связи. Хотели удостовериться, что «найденное» почтовое отправление мне доставлено. Я ответил, что письмо получено, претензий к их учреждению у меня больше нет.
Володя Юсин оказался прав: бой мы выиграли.
Не теряя времени, собрали другие нужные документы, оплатили все, что требовалось, и подали заявление в ОВИР.
Вероятность того, что получим разрешение, была близка к нулю.
Во-первых, потому, что тогда, в 1982-м, война в Афганистане нарастала, и Холодная война с Западом достигла чуть ли не наивысшего накала, потому разрешения на выезд стали чрезвычайно редкими. А, во-вторых, все, кто раньше нас успешно прошел школу Володи Юсина и, добыв «Вызовы», подали заявления на выезд, затем получили отказы. Все до одного. Полагать, что с нами поступят иначе, было бы слишком наивно.
Тогда и возник у меня замысел романа «Вызов».
Сюжетом должна была стать борьба главного героя за получение незаконно изъятого «Вызова», которая становится Вызовом системе, сложившемуся укладу жизни, своему собственному приспособленчеству и – в конечном счете – Вызовом самому себе.
По моим прикидкам, роман мог быть написан за год, может быть, полтора года. Спешить было некуда.
А затем произошло то, чего никак не должно было произойти.
Нам позвонили из ОВИРа и потребовали еще несколько дополнительных документов, дав понять, что наш вопрос рассмотрен и решен положительно. Нужны были справки «об отсутствии материальных претензий» из школы, где учился наш сын; из Союза Писателей, которую я получил в обмен на заявление о выходе из Союза; о том, что мы вышли из жилищного кооператива и выписались из нашей кооперативной квартиры…
Когда мы принесли в ОВИР все, что требовалось, вместо выездных виз нам показали кукиш. На их языке это называлось: «Ваше дело направлено на пересмотр».
Почему? На каком основании?..
На эти вопросы ни наша ведущая капитан милиции Израилева (это ее подлинная фамилия!), ни ее начальник майор милиции Семенов ничего вразумительного сказать не могли.
Пришлось начать еще один раунд борьбы, теперь уже с ОВИРом.
Надежды на успех теперь уже точно не могло быть, но, сказав «А», надо было сказать «Б». И тут, почти сказочным образом, нам помог опыт, наработанный в борьбе с Почтовой администрацией.
Результатом стали два следствия: хорошее и плохое.
Хорошее: в августе 1982 года, мы смогли вырваться из социалистического рая. Когда нам выдали выездные визы, то оказалось, что никакого «пересмотра» не было: визы были выписаны в июне, срок их действия истекал через несколько дней. Пришлось удирать, как от пожара.
Плохое: я успел написать только две главы задуманного романа «Вызов», а после выезда к работе над ним так и не вернулся.
Эти две главы я предлагаю вниманию читателей.
В заключение затянувшегося вступления два слова о Юсиных.
Они еще долго получали отказы. Выехать им удалось через пять лет после нас, уже в разгар перестройки. Они поселились в Бостоне, куда мы ездили к ним повидаться. Володя был уже неизлечимо болен; прожил после этого недолго. Галя Юсина живет в Бостоне, мы с ней в контакте.
С.Р., июль 2026