КОРОНАВИРУС.

Вопросы и ответ

 

Получив от наших читателей множество вопросов о бушующей в мире пандемии, мы обратились к профессору В.В.Кукушкинду, Почетному доктору Университета Макуариал в Аделаиде, члену Британского научного содружества Истборна, Академика Вирусологии и Иммунитета Академии Истинных Медицинских Знаний РФ, научного консультанта по пандемии Covid-19 правительств США, Великобритании, России, Монголии и других стран. Мы попросили профессора ответить на вопросы наших читателей о волнующей все человечество проблеме коронавируса. Вот эти вопросы и ответ профессора В.В.Кукушкинда:

- Есть ли надежда у человечества победить наконец этот проклятый вирус? Например, у меня отпуск в августе, с 10 по 31. Хотел бы поехать в Италию или Испанию. Это опасно? Что думают ученые?

- Много пишут, что значительно реже заболевают коронавирусом люди молодые, и болезнь у них протекает значительно легче, а иногда и вовсе без симптомов. Есть ли этому объяснение с точки зрения вирусологии?

- Известно, что  TVPRSS2 является важнейшим элементом в процессе инфицирования, поскольку позволяет белку S (spike) вируса «цепляться» за рецепторы ACE2 на поверхности клеток. В свете этого, если заблокировать действие TVPRSS2, сможет ли это ослабить инфекционную силу вируса?

- О тестах-тампонах врачи и ученые говорят самое разное, многие отрицают их достоверность.  Возможно ли заменить эти тесты серологическим анализом крови?

- Мужчины заболевает Ковидом-19 значительно чаще, чем женщины. Означает ли это, что вирус был создан в лаборатории учеными-женщинами?

- В случае позитивного результата теста, позволяет ли уровень  IgG и IgM определить, в какой стадии заболевания находится пациент?

- Вагинальные выделения и вообще влагалищная микрофлора могут служить разносчиком этого вируса? Попутно спрошу также о поте и семенной жидкости (сперме)? Можно ли ими заразиться?

На вопросы отвечает профессор В.В.Кукушкинд:

- Все эти вопросы крайне интересны. Я могу ответить на них очень кратко, но исчерпывающе: как можно чаще и тщательнее мойти руки!

     

Спрашивал Александр УРУСОВ

 

 

Юрий Колкер

 

КОЗЁЛ-САМОЛЁТ

(о стихах Z.)

 

Предвкушаю, дорогая Г., нашу прогулку вчетвером над Серпантином в ближайший четверг. Идея замечательная. Лишь бы погода не подвела! А пока позвольте сказать Вам несколько слов о Вашем стихотворце Z. Дошли-таки у меня до него руки. Всё мне с ним ясно. Но чтобы не быть голословным, приглашаю Вас прочитать вместе со мною какое-нибудь его стихотворение — ну, хоть первое в присланной Вами подборке; по мне, оно не хуже других. Возьмём лупу и вглядимся, идёт? Я буду судить о нём с моей консервативной печки, а Вы возражайте со своей шестидесятнической, авангардной.

Вот этот, с позволения сказать, шедевр:

 
У каждой речки — свой водораспев,
И ход, и запах индивидуальный.
Попив-поев, к закату не поспев,
Я вышел в ночь и выдвинулся в пальмы.
 
Как ни крути, а выскочил на пляж,
Где море — всюду свет его унизал —
Луну лакало — кто из нас алкаш? —
И бормотало обморочным бризом.
 
Сюсюкало. Хоть к волнам лапу чаль,
Хоть солон свой с его водой сличи там.
Вот так и формируется печаль,
Мол, трёп морей с твоих биений считан.
 
Всё россказни. Печаль моя темна,
И гуща тела слишком непролазна.
Качалась, прыгнув на спину, луна,
До Яффы просквозя волнообразно.
 
И я глядел, в темно своё отсев,
На ту мечеть — она меня, мол, чает.
У каждой речки — свой водораспев.
У каждой жизни — моль своя мельчает.
 
И, наплевав на тот водораздел,
Вдруг самолёт, а не ковёр летел,
Грозя с верхов метнувшимся зайчатам,
То есть теням, где я, как бы за чатом,
Всю жизнь свою внимательно сидел,
Зачатым средь иных зайчатых тел,
О чём, не знаю сам, звуча внучатым.
 
Но джинн в любом да будет запечатан,
Над всяким он по-свойски порадел.

 

 

Над шедевром значится: Из книжки «Песни о Родине». С этого названия и начнём.

Слово родина (у людей, не свихнувшихся на квасном советском патриотизме) пишется не с прописной, а со строчной буквы. По-русски с прописной пишутся только имена собственные. Конечно, поэт, в отличие от обывателя, волен любое слово написать с прописной, но прописная в слове родина до такой степени скомпрометирована обывателями, что как раз поэту и не позволена — как газетный лозунг и прямая пошлость. Можно и то вспомнить что Н.А. Некрасов, патриот из патриотов, поэт милостью божьей, никогда этого слова с прописной не писал. Прописная в слове родина — пошлость советская.

Правда, говоря об этом стихотворении Z., можно допустить, что эта пошлость — не на совести сочинителя, а на совести публикатора (редактора). Но это всё-таки не более чем допущение, притом сомнительное. Человек, понимающий, что хороший вкус и здравый смысл такой прописной буквы не допускают, примет специальные меры, чтобы в журнальном тексте ее не оказалось.

Берём первую строфу.

 

У каждой речки — свой водораспев,
И ход, и запах индивидуальный.
Попив-поев, к закату не поспев,
Я вышел в ночь и выдвинулся в пальмы
.

В первых двух стихах сообщается нечто несомненное и незамысловатое, что по смыслу ни хорошо, ни плохо, а вот именно что нормально. Писатель, сообщающий новое, не писатель, а репортёр. У гитары столько же струн, сколько у кифары (не говорю уж о том, что это одно и то же слово со сдвигом на несколько столетий). Основных эпических сюжетов в мире ровно семь, столько же, сколько нот в музыке, сколько священных городов Месопотамии и светил на халдейском небе. Человек мало изменился за последние три-четыре тысячи лет. Число основных чувств в нашей душе и основных тем в поэзии не возросло со времен Гомера. Так что в смысле содержания тут всё в порядке: ура.

Теперь прощупаем фактуру. Неологизм водораспев сносный (хоть и ненужный). Над словом ход (о течении, о струях) впору усмехнуться, но и его, так и быть, проглатываем, хоть для меня это несомненный выверт, проистекающий от простой неумелости. Пусть себе речка идёт. Но вот беда: она, речка, здесь композиционно ни при чем. Она приплетена ни к селу, ни к городу. Лирический герой к морю выходит, не к речке. Спрашивается, зачем автору речка потребовалась, когда разговор о море? А очень просто: автор композицией не владеет; а вместе с тем он знает, что современный читатель чувство композиции утратил, что он, читатель, ждёт от поэта только вывертов, кривляний, — скоморошества, а не стройности, — и под эту шарманку проглотит любую белиберду.

Со вторыми двумя стихами строфы дело ещё хуже. Я не за то упрекаю автора, что слова «вышел в ночь» сказаны до него десятки раз; я за это хвалю автора, это единственные точные, что-то выражающие слова в этой строфе; в них есть переживание. Что̀ они сказаны прежде, до Z., тут беды нет; иначе ведь и «я вас любил» нельзя произнести. Плохо в этих стихах, что лирический герой, «выйдя в ночь», «выдвинулся в пальмы»… то есть стал пальмой, по прямому смыслу конструкции выдвинуться в люди; и не просто пальмой стал, а из маленькой пальмы стал большой пальмой, ведь так? Но он ведь совсем не это хочет сказать. Он всего-навсего только и хочет сказать, что вышел под пальмы. Ему это не удаётся: не хватает мастерства. Перед нами прямой, несомненный провал. Автор берёт первое подвернувшееся слово и по-рабски дополняет им стих до пятистопного ямба, — ошибка восьмиклассника, если говорить об уровне осмысления родной просодии.

Плохо, конечно, и «попив-поев». Какое мне дело до брюховки лирического героя, если тут не жанровая сцена? Чем оправдан этот трактир в стихах? Хорошо еще, что не «попи́сав-покакав». Стихотворная речь всегда приподнята над обыденностью, это первое и несомненное назначение стихотворной речи, это ее определение, если угодно. Вы, конечно, напомните мне «Свежо и остро пахли морем на блюде устрицы во льду», и скажете, что я не прав, — но, во-первых, там лирическая героиня всё-таки не ест эти устрицы при читателях, а во-вторых и в-главных, игра на понижение в поэзии, в иные эпохи необходимая (Ахматовой нужно было во что бы то ни стало оттолкнуться, отмежеваться от высокопарности символистов), не есть поступательный процесс: перед нами маятник. Те, кто думает иначе, хотят заменить маятник паровозом, поэзию — отказом от поэзии.

Берём вторую строфу:

 

Как ни крути, а выскочил на пляж,
Где море — всюду свет его унизал —
Луну лакало — кто из нас алкаш? —
И бормотало обморочным бризом.

 

Опять берём лупу. Кто выскочил на пляж? Русский глагол прошедшего времени безличен и требует местоимения: он/ты/я «выскочил». Без понимания этого — сообщение тут нулевое. Вставка «как ни крути» никакого содержания в себе не несёт, это типичный наполнитель, дополнитель до пятистопного ямба (са́мого, между прочим, прозаического, и са́мого простого, самого расхожего из русских стихотворных метров; уж тут-то следовало бы без наполнителей обойтись). Наполнитель, пустые, не несущие смысла или звукосмысла слова, — не мне Вам объяснять, сударыня, — первейший признак беспомощности автора. Дальше идёт нелепое ударение: уни́зал вместо нормативного униза́л. Преступления против поэзии тут нет, ошибки в ударениях и даже нарочито-неправильные ударения возможны и допустимы, они у всех встречаются, да и ударение подвижно, меняется во времени и в пространстве. Но отчего ж не поставить значок ударения, accent aigu, выражаясь на близком Вам языке, и тем самым показать, что ты знаешь о современной литературной норме, а только не желаешь ей следовать? Ведь иначе выходит, что автор не знает об этой норме.

Но пусть accent aigu поставлен. Ради чего автор отошел от нормы? Ради сомнительной рифмы уни́зал-бризом?! Мне, право же, смешно. Автор пишет пушкинским пятистопным ямбом (что еще совсем не беда), начинает стих с прописной буквы (за что ему спасибо; строчная в начале стихотворной строки — дешевка, глупость и пошлость… да-да, у всех; у Бродского — тоже, не говоря уж о всякой мелкоте), а рифмует Ваш автор так, как если бы он сидел за одним столом со всякими крученыхами, старыми и новыми. Это стилистический эклектизм, соединение несоединимого. К рифмам я еще вернусь, если хватит сил.

Два следующих стиха строфы как будто бы наполнены звукосмыслом («лакало… алкаш»), которого так не хватает двум первым, пустоватым. Но звукосмыслом (в стихах совершенно необходимым, составляющим их квинтэссенцию), пусть самым удачным, самым выразительным звукосмыслом, нельзя всё-таки совсем отгородиться от семантики, от прямого смысла произносимых слов. Вот мы прольём молоко на пол. Лакать его с пола, с поверхности, может кошка, собака, бегемот, человек: кто-то, находящийся на этой поверхности. Сама поверхность лакать пролитое не может. А что у Вашего автора? Лунное молоко лакает море, поверхность, на которую молоко пролито. Это лишено смысла, смешно и глупо.

Но даже и звукосмысл эти строк, ради которого смысл отброшен, плох, недостоверен. Аллитерацией нельзя злоупотреблять. Тут не «шипенье пенистых бокалов» вспоминается, а «ландыши, лютики, ласки любовные». Фи!

Наконец, и бриз не может быть обморочным, он скорее средство от обморока, он аллегория свежести. Не обсуждаю вовсе слово «выскочил» в первом стихе строфы. Его случайность, необеспеченность ничем — очевидна.

Следующая строфа:

 

Сюсюкало. Хоть к волнам лапу чаль,
Хоть солон свой с его водой сличи там.
Вот так и формируется печаль,
Мол, трёп морей с твоих биений считан
.

 

Море, знойное южное мое в лунную ночь — у автора сюсюкает. Это ладно. Мне, консерватору, опять брюховка чудится, принижение слова и человека, — но это, допустим, моя вкусовщина. Пусть море сюсюкает, пусть это удача. Дальше лирический герой спрашивает себя: не поплавать ли? Но как он это делает! Лапу (то есть ладонь руки, сложенную горсткой), можно, напрягая воображение, причалить к чему-то твердому, но ничто на свете нельзя причалить к волнам. Императив «чаль» потребовался автору для рифмы, и распорядиться он этим словом не сумел; опять глупость выходит.

Существительного со́лон в русском языке нет. «Со́лон свой» не вызывает никакого зрительного представления, зато подталкивает к слову солоп, не совсем нормативному и грубоватому. Есть в языке прилагательное солон, краткая форма от солёный. Пойдем автору навстречу: примем, что он подменяет словом солон слово солоп, чтобы смягчить скабрёзность, а речь ведёт о моче: сообщает нам, что, купаясь, лирический герой уронил (или собирается уронить) несколько капель мочи в Средиземное море, моча лирического героя солона, и — лирическому герою печально от сравнения концентрации двух соляных растворов: у него «формируется печаль»! Что ещё тут можно допустить? Что «солон» — не моча, а слёзы? Но шансы у этих двух толкований одинаковы: пятьдесят на пятьдесят, ведь о слезах не сказано ни слова.

Две вещи приходят мне тут на ум. Припоминаю живописца, который продавал в баночках свои испражнения с честной надписью на крышке «дерьмо искусства». И вспоминаю стихи Мандельштама, тоже написанные ямбом: «Останься пеной, Афродита»…

Перед нами четыре строки постыдного вздора, где нет ни одного живого слова, а только наполнители из стекловаты. Но это не всё. Тут, в этих четырех строках, вся суть авторского метода: поймать дешевого читателя на дешевую рифму. Рифма у него выдуманная, вымученная, бумажная. Словечко чалить, хоть и несколько специальное, в словаре присутствует, но здесь оно вымучено, здесь оно только наживка для модисток и дантисток первых рядов партера, которые, едва его услышав, тотчас забудут о смысле стихов, забудутся в сладком ожидании отклика на эту рифму. Автор, пишущий для таких дам, не понимает, что у рифмы нет самостоятельной партии в стихах, она хористка, а не примадонна; без нее стихи обходились тысячелетиями, обходятся и по сей день. Рифма служанка. Господин в доме — триединое божество, соединение смысла, ритма и звука, а служанке надлежит быть аккуратной, исполнительной, молчаливой и неприметной. Вот правило, не знающее исключений: когда рифма торчит из строки, как пружина из дивана, так и знайте: автору просто нечего сказать. Под пошлую, выдуманную рифму «сличи там — считан» пройдёт всё: и «трёп морей», и какие-то совершенно непонятные «биения». Модистки и дантистки визжат от восторга.

Идем дальше:

 

Всё россказни. Печаль моя темна,
И гуща тела слишком непролазна.
Качалась, прыгнув на спину, луна,
До Яффы просквозя волнообразно
.

 

Что здесь сказано? Что̀ автор прочёл Пушкина, у которого печаль светла. Возразил Пушкину, показал начитанность. Всё остальное — опять наполнители; целая строфа наполнителей, словесного пенопласта, вздора вроде «непролазной гущи тела», да плюс композиционный ляп: из двух деепричастных оборотов в одной фразе невозможно понять, что̀ луна сделала сначала: «прыгнула на спину» или «просквозила». Одновременно-то она эти два дела сделать не может.

Дальше:

 

И я глядел, в темно своё отсев,
На ту мечеть — она меня, мол, чает.
У каждой речки — свой водораспев.
У каждой жизни — моль своя мельчает.

На какую «ту» мечеть глядел лирический герой? Перед нами наполнитель. В деепричастии «отсев» приставка от лишняя, она тоже играет роль наполнителя. Лирический герой сел не в тень или сень, а в «темно»: пусть так, хотя это и кривляние, но и тут опять лишний слог, опять наполнитель. Пусть «моль мельчает», но никакая моль не может мельчать «у жизни», она может мельчать — в жизни, — опять лишний слог, опять затычка-наполнитель! Наконец, глагол чаять требует по-русски после себя ещё одного глагола, иначе он лишён смысла… Дайте отдышаться…  Что мы видим, дорогая Г.? Что автор младенчески беспомощен — и где? в допотопном пятистопном ямбе! Он не знает, не чувствует азов стихосложение. Он — не поэт.

Двинемся дальше.

Аккуратненькие катрены стихотворения кончаются, идёт строфа из семи стихов, за нею — строфа из двух стихов. Мы с Вами, сударыня, сейчас их обсудим, но сперва позвольте напомнить Вам пословицу: взялся за гуж, не говори, что не дюж. Стихотворение, начатое строфой, должно и кончиться строфически, с тем же чередованием мужских и женских клаузул, заданным начальной строфой, иначе автор расписывается в своем невладении формой. Но если б только это!.. Вот смотрите:

 

И, наплевав на тот водораздел,
Вдруг самолёт, а не ковёр летел,
Грозя с верхов метнувшимся зайчатам,
То есть теням, где я, как бы за чатом,
Всю жизнь свою внимательно сидел,
Зачатым средь иных зайчатых тел,
О чём, не знаю сам, звуча внучатым.
 
Но джинн в любом да будет запечатан,
Над всяким он по-свойски порадел
.

 

Будем разбирать этот жалкий вздор слово за словом или мы уже устали? Мне, правду сказать, тошно. Но я всё-таки спрошу: какой «тот водораздел»? Не было досель в стихотворении никакого водораздела, тем более «того водораздела». Опять пустые слова, опять наполнители. Какой стыд!

И причём здесь ковер? Почему не козёл? В пятистопный ямб влезает, к манере автора подходит, а на смысл автору наплевать. Премилый неологизм в духе Z.: козёл-самолёт; дарю его сочинителю для его следующего шедевра.

Под стать козлу-самолёту и синтаксис этой фразы, уродливый и бессмысленный. Вот посмотрите: «летел самолёт, грозя зайчатам, то есть теням, где я всю жизнь сидел…». Что делает это где? Где человек сидел, да ещё всю жизнь? Как хотите, а я начинаю догадываться, где: в сумасшедшем доме ему место. И не уверяйте меня, что сумасшествие сродни гениальности. Эта глупейшая мысль не пережила серебряного века.

И «зайчата» тут хороши. Как, спаси господи, они сюда попали? Тени на тель-авивском пляже, озарённом луной, а не сканирующими прожекторами, не могут вызвать представления о зайчатах, а живых зайчат нет на мили вокруг. Зайчата сюда попали ради дешевой звукописи, лишенной всякого смысла: «зайчата — за чатом — зачатом — внучатым». Одно случайное, безвольное сочетание слов «за чатом», явный ляпсус, потянуло за собою другие слова, столь же расслабленные, ни к чему не приваязанные, ничего не говорящие. Но вершина вздора — предпоследний стих: перечитайте всё стихотворение и скажите мне, к чему отсылает местоимение «любой»? К зайчонку? К самолёту? К ковру? Переберете сами все существительные мужского рода — и ответьте мне… Но Вы не ответите. И никто не ответит, включая сочинителя.

Некоторая правда здесь, пожалуй, всё-таки им сказана, только не поэтическая правда, а исповедальная: автор признается, что не знает, о чем он «звучит». Но тогда — вот старая истина — «звучать» ему не стоит, будь он хоть сто раз «внучатым» (может, всё-таки, «внучатам»?). Не знаешь — молчи; побереги себя и других.

Приговор мой окончательный и обжалованию не подлежит. Ваш Z. — кимвал бряцающий, а не поэт. Он пуст, хоть шаром покати. Сказать ему нечего. Его стихи — филологические игры, затеянные в лукавой уверенности, что истолкователь найдётся. Переживания за его словами нет — а ведь настоящий поэт идёт именно от переживания, запечатлеть которое для него — нравственная потребность. Всё у Z. сплошная головизна. Он, говоря Вашим языком, «рассудочен» и «вторичен», — Вы ведь сами это сказали, я не ошибаюсь? Он сочиняет за столом, как сочиняли стихотворцы субсидированной литературы, тихоновы да евтушенки. Он, поймите меня правильно, не вовсе лишен поэтического дарования, но дарование его — читательское, ровнехонько такое, какое требуется, чтобы прочесть от корки до корки книгу хороших стихов. Несколько книг хороших стихов Z., вероятно, прочел — и решил, что и он так может. Но он не может. Когда душа пуста, то и лица у человека нет. Отличить Z. от тысяч подобных ему игрецов в слова нет ни малейшей возможности. Он — ватерлиния, посредственность. А мы ведь знаем, прочли у Горация и у Буало, что «в стихах посредственность — бездарности синоним». В этом смысле — в точном горацианском смысле этого слова — Z. бездарен. Допускаю, что он талантлив в другом; возможно, он потрясающий собеседник (оратор, тамада), превосходный друг (муж, любовник, полководец, политик). Пусть он даже гениален в другом. Но он — не поэт. За это я ручаюсь головой. Он профанатор, дурачащий себя и других.

Теперь о Вас, моя милая. В разговоре с Т., помнится, Вы как-то обмолвились, что стихов Z. не понимаете. Это Ваше непонимание в высшей степени характерно, типично. Им страдают люди, вообще поэзию любящие или любившие, но вставшие в пень перед так называемой новой поэзией. Непонимание это двустворчатое, и створки легко разъединяются. С одной стороны, Z. вызывает у Вас доверие (уважение, восхищение), вынесенное непосредственно из Вашего личного общения с ним; с другой стороны, его стихи Вам не нравятся (и потому что они не могут нравиться нормальному человеку). Увязать первое со вторым Вы не можете — и вот говорите: «Не понимаю». Но это Ваше «не понимаю» и есть высшая похвала для профанатора. Именно этого вознаграждения дожидается, как оазиса в пустыне, каждый мошенник от стихоплётства со времён жёлтой кофты и «пощёчины общественному вкусу».

— Ага! — кричит он, — мы утёрли нос обывателю! Мы оторвались от него, вышли в стратосферу и оттуда поплёвываем на копошащихся внизу инженериков. 

Но весь этот вздор (вздор именно обывательский) рассеивается, как мираж, едва Вы отдадите себе отчёт в том, что нет новой и старой поэзии, что поэзия едина, что в искусстве нет и быть не может прогресса, а новизна как таковая не несёт в себе ни крупицы эстетической ценности. К постыдному рифмоплётству Z, к его наглому и пустому словоблудию, нужно подходить с теми же мерками, что к стихам Данте, Гёте и Пушкина. Тогда от Z. не останется мокрого места на пляжной скамейке, где он «отсел» в своём «темно».

Поклон Вашему — и до встречи в четверг у Питера Пэна.

 

Олег Приходько

Концы нитей

(Владимир Батшев. 1948. Роман. «Литературный европеец», 2020)

 

Сегодня ночью дочитал роман "1948" т. 1. Долго читал - почти месяц. И кто скажет мне "прочитал на одном дыхании", я тому не поверю.

Роман сложный, густо населенный персонажами - с разными биографиями и географией, судьбами и целями.

 Роман во времени (сумасшедшем, скачкообразном, не поддающемся характеристике) и в безвременье: 1945, 1943, 1941, 1939, 1919, 1983... не говоря о многоликом, сумбурном 1948.

Роман разножанровый – докуметальный, публицистический, лирический.

Такие "с кондачка" не читаются, и уж тем более - не пишутся.  Вымышленная история то вплетается в исторический документ (очень органично, нужно сказать, вплетается), то перемежается с фальшивыми (и в этой своей фальши такими естественными и правдивыми) сообщениями советских информагентств, и все это сопровождается абсолютно узнаваемыми, точными деталями, пейзажами, описаниями костюмов и аксессуаров.

Въезд в Америку (Америка здесь - синоним Свободы) - апофеоз романа! Переплывший океан корабль с мучениками из темноты, как бы из затененной половины земного шара, вплывает в рассвет над Гудзоном, в мир новый, неведомый, сулящий счастье всем и на весь остаток  истерзанных жизней. После хао-са послевоенной Европы, где взрыва-ми авиабомб смешаны в кучи мусора города и страны, и среди этих куч бродят потерянные персонажи в поисках друг друга и ответов на вопросы "как жить?" "во имя чего жить?" и "стоит ли жить?" - невысокие по сравнению с манхэттэнскими дома, кажущиеся  небоскребами, прилавки с диковинными ананасами и бананами (простые, казалось бы, вещи) превращаются в символы.

Очень хорошо придумано - отдать эпизод ребенку - пятилетней девочке, ибо только ей суждено увидеть эту Страну Чудес взглядом свежим, не замутненным созерцанием Герники и Аушвица.

Этот эпизод перекликается с другим, финальным, когда русский эмигрант, сержант американской армии (неисповедимы пути Господни!) Юрий Олонецкий и узница Берген-Бельзена, сотрудница DST Рашель прибывают на корабле в Землю обетованную. Вот уже до нее рукой подать!.. осталось только шагнуть с борта корабля на пристань!..

Но благословенный Израиль, начавший свое существование с раздора, встречает их пулеметными очередями и снарядами. Пуля ставит точку в судьбе Рашели,  рвет любовную нить. Не газовая камера, не осколок английской бомбы, не печь в крематории, оставшиеся там, позади - пуля, выпущенная с вожделенного берега, "почти своими", словно прилетевшая с далекой войны...

Зачем? За что?

Сквозное действие едва наметано, обозначено пунктиром, на ощупь - фрагменты, эпизоды, главы с беспорядочностью разбросаны по всему роману. Но в этой мнимой фрагментарности и есть секрет фокуса, который постигается не сразу и лишь при внимательном чтении от начала до конца: эта функция – придание действию единства, собирание пазлов -  возложена на читателя. И именно в этой работе (соработничестве с Автором, синергии) заключается прелесть чтения. Сделать читателя соучастником процесса, сотворцем - это ли не высший пилотаж. "А я знаю, откуда это взялось! Я сам до этого дошел!" - возрадуется иной читатель. Да не сам ты дошел, ты просто увидел два предусмотрительно оставленных конца нити, показавшихся тебе "свободно болтающимися", и ты инстинктивно связал их. 

Куда проще было бы читать (и, я так полагаю, писать), идентифицируя себя с главным героем, прошедшим сквозь огонь и воду и целенаправленно поспешающим в благословенные палестины - к самым истокам государства Израиль. Но ясность изложения не решает проблем: вспомним усеянный терниями соро-калетний путь народа Моисеева, предшествовавший вхождению в Землю обетованную, до которой рукой было подать.

Нет, нужно было пройти (и провести читателя!) через Францию, Германию (Франкфурт, Кёльн, Дюссельдорф и др.), Италию, пересыльный лагерь под Смоленском и дачу Сталина под Москвой, фронт под Вязьмой и Тель-Авив...

Скорбный путь по руинам послевоенного мира никому не осилить в одиночку, поэтому и появляется многоликий и многоокий "коллективный герой" -  Человек-Середины-Прошлого Века, смотрящий на обломки Европы глазами старого русского эмигранта, ныне портье гостиницы Мишеля, и немец-кого эмигранта, ныне лейтенанта американской армии Фрэнка; и режиссера еврейского театра в Москве Ефрема; и сподвижника Тито Джиласа, и устроителя миропорядка (точнее, миробеспорядка) Сталина, охарактеризованного коротким и емким понятием: людоед.. и - вдруг! - "камео": Александра Галича... Только так, наверно, и можно было препод-нести 1948 современнику: предоставив ему возможность  посмотреть на Время и Мир глазами многих персонажей, сиречь, прожить с каждым из них кусочек их жизни.

Может мои дальнейшие размышления покажутся притянутыми за уши, и такое восприятие присуще только мне в силу интуиции и индивидуальных особенностей обоняния. Но, должен признаться, "свободно свисающие" концы нити замысла я обнаружил далеко не сразу. Кто-то внутри меня неустанно вопрошал: "Тебе-то какое дело до всего этого? Нет, ну хорошо написано, много фактов, очень правдивых деталей. И что дальше?  Ты родился спустя шесть лет после 1948! Ты не еврей и не француз, не немец и даже не русский, прототипы реальных персонажей, упомянутых здесь, давно умерли, а вымышленные и вовсе к тебе не имеют отношения. И книга эта, как и события, описанные в ней, не оставит в тебе ничего, кроме сожаления о напрасно потраченном времени!.."

И я с этим alter ego соглашался до поры, откладывал книгу, но потом возвращался и начинал читать с начала. Почему - понял, дочитав: потому что "все в мире повторяется", как сказал Фрэнсис Бэкон (хотя, если бы он этого не сказал, в мире все равно бы все повторялось с определенной, ни от кого на свете не зависящей периодичностью).

Батшев уловил и воспроизвел какой-то знакомый запах, узнаваемую атмосферу -  хаоса, жизни на руинах, необратимого тотального Вавилона и неизбывного фатализма.

Семь лет назад никто в мире не мог подумать о том, что Большой Брат ударит ножом в спину Младшего Брата, а всего полгода тому никто не думал, что смерть человечества прилетит на крыльях безобидных летучих мышей. Корея и Ближний Восток, Вьетнам и Афганистан, Ливан, Сирия, Украина, Грузия, Приднестровье - и далее по списку - все это после 1948!

Мир в романе - как передышка перед новой войной, увы, по-иному не было никогда: 80% истории человечества - история войн.

 Что же общего между 1948 и 2020?

Экзистенциальный кризис.

Если смерть неизбежна, а жизнь бессмысленна, то зачем все это - ты, я, наши планы?  Различие только в том, что действие в романе происходит через три года после прошедшей войны, а мы живем в канун новой, и этот канун, это бесконечное и беспрерывное "ожидание Годо", изматывает похлеще болезни. Мы всё хотим выздороветь, все ищем способ обмануть Судьбу, с усердием алхимиков смешивая в разных пропорциях немножко Веры, немножко Надежды, немножко Любви.

Ловлю себя на том, что мне жаль расставаться со всем народонаселением романа, хочется еще пожить в атмосфере условно 1948, при всем при том менее удушливой, чем нынешняя. Но уж дождусь, пожалуй, вто-рого тома, успехов в написании которого я желаю автору. И хотя трудно даже представить, сколько понадобится пороху на это, я верю, что в пороховницах его еще хватит, ибо выхода теперь нет: Вертер еще не дописан.

 

Помирать нам рановато

Есть у нас еще дома дела...

 

Эти слова из песенки фронтового шофёра Второй мировой вдруг оказались актуальными в наше время. От пандемии не помрем, авось как-то выкрутимся, потом будем вспоминать ее как посетивший нас кошмар, отодвинувший, затуманивший, а то и затмивший другие наши дела и интересы – государственные, то есть наши, так сказать, домашние.

Между тем в этих тревожных буднях к нам потихоньку приближается день, когда пойдем определять будущее нашей страны на ближайшие годы и, вероятно, далеко вперед. Это будет день очередных всеобщих выборов: президента, губернаторов, всех депутатов Палаты представителей Конгресса и трети Сената.

До дня выборов уже меньше шести месяцев остается, а привычного в такое время состязания претендентов на сей раз не наблюдается. «Словно замерло всё до рассвета», пою из другой песенки, ожидая рассвет после тьмы, принесенной пандемией. Сколько еще придется ждать, никто не берется предсказать, но рассвет непременно случится, тьма развеется.

И что тогда? Эксперты по-разному это предвидят. Главная озабоченность – как поскорее восстановить недавние темпы бурного экономического развития, приостановленного необходимостью введения карантинных мер в связи с пандемией. И вот именно эту проблему нам предстоит решить на выборах 3-го ноября этого необычного года. Голосуя, надо будет думать о том, как претенденты на государственные должности настроены действовать: развивать индустрию США, открыть ей новые возможности или сдерживать ее всевозможными ограничениями, «чтобы полярные медведи не голодали»?

После восьми унылых лет президентства Барака Обамы при президенте Дональде Трампе с 2017 года экономика показала стремительный рост, всем очевидный и неоспоримый. Почему же не продолжить его, как только преодолеем  коронавирусную напасть? А мы ее, несомненно, преодолеем.

Что думает по этому поводу Генеральный секретарь ООН Антониу Гутерриш? На днях прочитал его интервью Би-би-си. Трагедия, – он полагает, – состоит в том, «что в мире нет скоординированного подхода к пандемии... Каждая страна придерживается своей собственной политики, у разных стран – разные взгляды, разные стратегии, и это позволило вирусу распространиться».

Персонификация вируса, т.е. его представление генсеком ООН как бы мыслящей субстанцией, наблюдающей что, где, как и делающей для себя стратегические выводы, обсуждать не буду. Важнее другое: «Очевидно, что в борьбе с вирусом нам не хватает руководства», – заявил он, имея в виду, конечно, руководство ООН. Призвав мировых лидеров «собраться вместе и выработать общую стратегию борьбы с пандемией», Антониу Гутерриш продемонстрировал типично левацкий подход к проблеме.

До избрания Генеральным секретарем ООН он был Генеральным секретарем Социалистической партии Португалии и ее премьер-министром. Под его руководством Португалия, в прошлом метрополия успешной в глобальном масштабе империи, явно захирела. Еще он тогда возглавил чахнущий Социалистический интернационал. Его взгляды близки к идеологии Берни Сандерса, долгое время лидировавшего в гонке демократов США на номинацию кандидатом в президенты.

Неугодный истеблишменту своей партии как слишком левый, Сандерс снова, как прежде, когда он конкурировал с Хиллари Клинтон, подвергся дискриминации и был вынужден унять свои амбиции в пользу Джо Байдена, бывшего при Обаме вице-президентом.

Казалось бы, «сонный Джо», как называет его Трамп, остался единственным претендентом на номинацию. Ему уже выразили поддержку Элизабет Уоррен, сенатор от Массачусетса, Хиллари Клинтон и сам Барак Обама. Но в руководстве Демпартии, очевидно, понимают его никчемность. Невозможно представить 78-летнего Байдена, похоже, уже изрядно пораженного деменцией, в публичных дебатах с молодцеватым 74-летним Трампом. Они несопоставимы – ни по делам свершенным, ни по способности принести Америке пользу в будущем. В прессе, на форумах и в комментариях над Байденом давно посмеиваются, хотя, как говорил бедолага из фильма «Кавказская пленница», «грешно смеяться над больными людьми».

Не говорю уже о коррупционном шлейфе, тянущемся за ним и его сыном Хантером в связи с их неблаговидными делами в Украине и Китае. Не говорю также и о скандале, разразившемся между ним и его бывшей сотрудницей Тарой Рид, обвинившей его в сексуальном насилии. Дело, по ее словам, было давно. По его словам, такого «никогда не было». Установить, кто из них прав, можно было бы поиском в архиве его офиса жалобы этой госпожи, которая, опять же по ее словам, была ею тогда подана и там зарегистрирована. Интрига сейчас в том, что Байден этому поиску противится.

Исходя из всех обстоятельств, я думаю, что на съезде Демпартии в августе Байден, возможно, и не будет номинирован. Руководство партии судорожно ищет для номинации кандидатом в президенты кого-то посильнее. Таким с декабря прошлого года по март текущего был Майкл Блумберг, экс-мэр Нью-Йорка, миллиардер и медиа-магнат. Потратив на свою кампанию 600 миллионов долларов из своих собственных средств, Блумберг с треском провалился в супервторник 3 марта, проиграв соперникам 13 состязаний из 14-ти, после чего выбыл из президентской гонки.

Теперь для возможной номинации на президентский пост обхаживают губернатора штата Нью-Йорк Эндрю Куомо. Он сильнее Байдена, это и президент Трамп признал, однако его номинация на съезде проблематична в связи с тем, что делегаты от штатов обязаны голосовать за тех, кто в их штатах победил, а это Сандерс и Байден, которые, не исключено, из принципа могут новичку воспротивиться.

Ладно, оставим эти заботы правящим кругам Демократической партии. Республиканская партия, на мой взгляд, на предстоящих после глобальной пандемии выборах должна победить, чтобы поправить наши пошатнувшиеся домашние дела.

 

Подкатегории

Журнал поздравляют Владимир Порудоминский, Светлана Кабанова, Виталий Раздольский, Анатолий Аврутин, Евсей Цейтлин, Григорий Пруслин, Семен Ицкович, Лидия Гощчинская, Василий Бетаки, Игорь Шестков, Яков Бердичевский, Берта Фраш, Борис Майнаев, Виктор Фет, Александр Баженов, Наум Ципис, Александр Корчак, Вера Корчак,  Леонид Ицелев, «Панорама» (Лос-Анжелес) , Генрих Шмеркин, Татьяна Розина, Владимир Марамзин, Николай Дубовицкий, Семен Резник, Леонид Межибовский, Владимир Штеле